«Внук генерала СС сознательно поехал в Россию отрабатывать долг своей семьи». Еще недавно граждане Германии могли проходить альтернативную гражданскую службу в России и Беларуси. Зачем они это делали? И с какими впечатлениями уехали?

Начиная с 1990 года и до 2000-х в Россию и некоторые другие страны приезжали немцы, чтобы проходить альтернативную гражданскую службу (АГС). Немки приезжали тоже — но на добровольных началах. Они работали в больницах, психоневрологических и других интернатах, помогали пожилым людям на дому. Один из мотивов был таким: искупить вину предков времен Второй мировой, примириться с пострадавшими народами и принести им пользу. «Медуза» поговорила с волонтерами тех лет и с организаторами этой инициативы.

В середине 1980-х немецкая АГС — благодаря пацифистским организациям — вышла за пределы Германии

После окончания Второй мировой войны в Западной Германии (ФРГ) не было собственных вооруженных сил. К их созданию приступили только в середине 1950-х, и в 1956-м был принят закон о военной службе. При этом конституция ФРГ закрепляла право отказаться от военной службы по убеждениям совести и проходить альтернативную гражданскую службу. Она должна была быть связана с каким-то общественным благом и проходила в больницах, домах престарелых и в других социальных учреждениях. 

Примерно в то же время армия начала формироваться и в Восточной Германии (ГДР). Но невооруженная служба стала допустимой немного позже — с 1964 года. Тогда мужчины, отказавшиеся от оружия по религиозным или иным убеждениям, могли служить в строительных подразделениях, так называемых стройбатах. Это не была гражданская альтернатива в западногерманском смысле: стройбатовцы оставались военнослужащими, носили форму, но не получали оружие. Их могли привлекать к возведению оборонительных и других военных сооружений.

Долгое время в ФРГ свои пацифистские взгляды было очень трудно доказать. В 1980-е процедура стала проще, а чиновники поняли: те, кто хочет пройти АГС, могут стать дешевой рабочей силой. В итоге число людей, зачисленных на альтернативную гражданскую службу, начало резко расти. И в конце концов, как объяснил «Медузе» член правления Международной ассоциации «Мемориал» Сергей Кривенко, немецкие пацифистские организации добились возможности прохождения этой службы за границей.

Одна из этих организаций — «Акция искупления — служба делу мира» (ASF). Она была создана еще в конце 1950-х, и позже как раз ее сотрудники стали помогать мужчинам пройти альтернативную гражданскую службу за рубежом — в государствах, пострадавших от гитлеровской агрессии. ASF также привлекала к добровольческой работе за границей мужчин и женщин, которые хотели получить волонтерский опыт. 

«ASF и другие стали искать местные организации, которые могли бы организовать такое волонтерство, — рассказывает Сергей Кривенко. — То есть все шло не через государство, а по линии НКО [некоммерческих организаций]. В начале 1990-х в России при московском „Мемориале“ был образован специальный центр „Сострадание“, который помогал бывшим репрессированным. Ведь это [было] тяжелое время, тогда был развал. Социальные службы еще только формировались. В основном это была такая работа: старики жили одиноко — нужно было убраться, приготовить, сходить в магазин. Возникла идея привлечь их [ASF и других организаций] волонтеров на эту работу. И это получилось». 

Немецкие инициативы налаживали контакты и с другими НКО, с храмами, с интернатами разных типов, — и направляли туда своих волонтеров. 

Специальный педагог Мария Беркович в своей книге «Нестрашный мир» пишет, что в том детском доме под Петербургом, куда она пришла волонтером в 2000-х, всех добровольцев называли немцами, потому что других волонтеров не было:

Первые немецкие волонтеры появились в детском доме больше десяти лет назад, с тех пор они приезжают каждый год на год: когда срок кончается, их сменяют новые волонтеры. Кроме того, организация связана с немецкой школой эрготерапевтов, поэтому ежегодно двое или трое выпускников этой школы на полгода приезжают в детский дом работать с детьми… Таня, Света и я стали первыми в этом детском доме русскими волонтерами.

Директор петербургского фонда (организация помогала детям и взрослым в интернатах) рассказывала антропологу Анне Клепиковой: когда волонтеры пришли работать в детский дом, лишь немногие сотрудники интерната видели в этом смысл. Клепикова приводит в своей книге «Наверно я дурак» такую цитату:

Большинство считали, что мы дурью маялись. Мне прямым текстом говорили, что ну немцам-то вы можете втирать все что угодно, чтобы деньги от них получить, но мы-то с вами понимаем, что эти дети ни в чем не нуждаются, да? И развиваться не могут, да? Я думаю, что если бы это не была немецкая организация, то этого просто не случилось бы, потому что на русских, которые вдруг начали бы заниматься такими детьми, смотрели бы как на идиотов, и все.

В Россию ехали сотни волонтеров — в основном без знания русского языка

В беседе с «Медузой» немецкие волонтеры отмечают, что за финансирование их поездки отвечала отправляющая сторона. Эта система обеспечивалась не государством, а через сбор пожертвований в общественных организациях. За этот счет волонтерам могли снимать квартиру на несколько человек, обеспечивать питание, проезд и другие базовые расходы.   

Сергей Кривенко вспоминает, что немцы успели поработать в России как минимум в Москве, Санкт-Петербурге, Волгограде, Перми, а в Беларуси — в Минске. Нельзя сказать, что этих добровольцев было много: к примеру, в Москве могли работать около 10–20 человек в год. Это значит, что за все годы в России и в Беларуси побывали сотни молодых людей из Германии. 

Сергей Кривенко так формулирует общее впечатление о немецких волонтерах, которых он встречал в конце 1990-х и в 2000-х: 

Потрясающе интересные юноши и девушки ([некоторые в том числе] работали по волонтерской программе «социальный год»). Но конечно, молодежь, хочется потусить. Ведь такая работа — это возможность без денег куда-то поехать, ну и приключение. И у них была сильная идеологическая мотивация: хорошее дело делаем, помогаем людям. <…> Иногда встречались очень интересные персонажи. Например, был внук одного генерала СС. И он сознательно поехал в Россию отрабатывать долг своей семьи, как он его понимал.  

Параллельно с работой волонтеры учили язык. Многие собеседники «Медузы» делятся, что перед отъездом — еще в Германии — предполагался двухнедельный интенсив по русскому. Кто-то говорит об этом курсе положительно, а кто-то — не очень. В любом случае реально преодолевать языковой барьер приходилось уже на месте. 

«Они приезжали без знания русского языка, — вспоминает Сергей Кривенко. — И буквально в первые три месяца через контакт с репрессированными… Они начинали сносно говорить и понимать. Это удивительно».

Молодые люди, которые проходили альтернативную гражданскую службу, приезжали с начала 1990-х и до конца 2000-х. В 2011 году в Германии отменили обязательный военный призыв, и страна перешла на модель профессиональной армии. Из-за этого количество немецких граждан, помогающих в социальных учреждениях, сократилось. Тем не менее поток желающих заниматься благотворительностью полностью не иссяк: волонтеры продолжили приезжать на постсоветское пространство.

«Есть куча воспоминаний, которые обычно шокируют людей»

«Если ты не имеешь никакого отношения к России, то ты и не смотришь на то, что о ней сообщается в СМИ, — рассказывал в интервью благотворительной организации „Перспективы“ один из немецких волонтеров. — Конечно, представлялась общая картина: морозные зимы, Красная площадь, Москва, храм Василия Блаженного, самовар. Всякие клише. Будучи жителем Восточной Германии, я имел дело с „большим братом“ из Советского Союза в детском саду и школе, но несмотря на это, не имел представления о том, что такое Россия. Я еще тогда купил чайник и взял с собой в Россию, потому что не знал, смогу ли я там такой купить».

София приехала в Россию в начале 1990-х. В разговоре с «Медузой» она вспоминает, что ее работа была организована через один из московских храмов:

Нас встретил священник, и у него был племянник. Он устроил нас в его квартире. Квартира была трехкомнатная: в ней жил этот племянник, плюс две комнаты отдавали для нас пятерых. Четыре мальчика и я. Нам было весело, но я достаточно быстро от них убежала. Я была родом из ГДР, а они — из ФРГ. Мы могли свободно общаться, но они были слишком западные для меня. И я поняла, что с ними я не выучу русский язык. 

Так Софию — с помощью православной общины — приютила местная семья. Принимающий храм договаривался и о волонтерстве Софии и других молодых людей. В основном это была помощь пожилым на дому:

Нужно было продукты покупать, я научилась кашу варить. Уборка. Это было очень приятно. Мне встретились особенные личности. Например, была бывшая учительница русского языка, и она со мной сидела и учила язык. Еще был бывший космонавт, который рассказывал, как ему нужно было долго стоять на голове и что над ним проводили какие-то страшные эксперименты. 

В свободное время и при желании можно было помогать в одном из московских интернатов. София вспоминает, что там жили около 50 детей самого разного возраста — от грудничков до почти совершеннолетних. Из-за нехватки персонала некоторые дети часто были привязаны к кроватям. «Это было очень печальное зрелище, — делится София. — В интернате были сложные больные дети, плюс дети-сироты, которые работали как воспитатели для этих больных детей. И я старалась учить с ними английский, немецкий. Я просто как волонтер, что видела, то и делала». 

Еще один волонтер — Маттео — с помощью ASF проходил альтернативную службу в Минске в середине 2000-х. Он вспоминает, что еще в школьное время заинтересовался русским языком благодаря украинскому другу его отца. Поэтому альтернативная служба в бывшем Советском Союзе казалась привлекательным вариантом. В итоге Маттео определили в детский интернат в минском микрорайоне Новинки, и еще немного он помогал взрослым в психоневрологическом доме-интернате в минском микрорайоне Дражня. Маттео рассказывает:

До сих пор помню, как воняло в коридорах (речь про интернат в Новинках, — прим. «Медузы»). Есть куча воспоминаний, которые обычно шокируют людей, а в конце беседы остается чувство, что собеседник все-таки не совсем понял. Потому что не жил в этой системе.

Там был один очень закрытый парень с аутизмом, который обычно стоял в углу, иногда бил себя. В конце года я мог с ним общаться и был единственным, кто мог его успокоить. В тот момент я этим гордился. Но в конце года я рассказал ему, что уезжаю. Он сильно бил меня и себя. Когда через полгода я вернулся на пару дней — он был такой же закрытый, как и всегда. Кто знает, значит ли это, что все зря. Или нет…

Маттео также вспоминает про интернат в Дражне:

«Дражня» для меня была темнее «Новинок». Дом больше, и я обычно оставался на первом этаже в первых двух комнатах. Там жили четыре молодые женщины с ДЦП, которые до этого были в интернате в Новинках. А глубже, в тени коридора, было много кроватей и колясок с людьми, стоны и вонь. И телевизор на потолке, вокруг которого сидели два или три санитара. Я только пару раз нашел в себе силы позвать случайного человека из коридора — прогуляться на улицу. Обычно предпочитал уютность и знакомость этих первых двух комнат.

Как рассказывает Маттео, с жительницами первых двух комнат они обычно гуляли, разговаривали, пили чай, курили, ходили в магазин, красили волосы, слушали музыку. «Контакт был дружественным, но, естественно, не совсем на равных началах, — объясняет Маттео. — В отличие от „Новинок“ у них были личные шкафы, даже мобильники. И они часто звонили и спрашивали, когда мы вернемся. Иногда так часто писали, что надоедало».

Антрополог Анна Клепикова в своей книге «Наверно я дурак» приводит рассказ руководителя профильного фонда о том, как тяжело было найти волонтеров для взрослого интерната в Петербурге: «Волонтеры падали в обмороки, и мы были вынуждены отправлять немцев вообще домой, потому что они не выдерживали работы во взрослом интернате». Автор цитаты предполагает, что причина в следующем: волонтерам было легко ставить себя на место взрослых жителей интерната и примерять на себя «совершенно нечеловеческие условия», в которых те жили.

«Мы, например, три года боролись с тем, чтобы у ребят появились ложки, — рассказывает директор фонда. — Ложек не было, и они хлебали из мисок как псы. Запахи: когда мы в ПНИ [психоневрологическом интернате] только появились, это было жутко совершенно. Мокрые вымазанные люди, которые лежали среди этого целый день с болями, на которые никто не обращал внимания».

Волонтер Эмма, как и Маттео, работала в Минске — но уже в 2010-х. Она решила стать волонтером сразу после школы — перед тем, как поступать в вуз. Мама Эммы была историком, и девушка признается, что с детства для нее была важна история Германии:

Когда ты понимаешь, что ты немка, что это может значить для других, какие могут быть претензии, и они вполне оправданы… Мне было важно этим заниматься. 

У принимающих в Минске были списки бывших узников концлагерей и других фашистских лагерей, например, тех, кто был на принудительных работах в Германии, разных бабушек. Мы к ним ездили помогать. Ходили за покупками и убирались. Но они нас постоянно жалели, кормили. Было очень приятно. 

Еще я работала в центре с детьми с разными видами рака. С ними мы просто играли, что-то лепили, рисовали. Я помню, что много работала с одной девочкой семи — восьми лет, она жила в изоляции в отдельной палате. Нельзя было к ней прийти просто так. Нужны были маска, бахилы. Я с ней играла, и в это время ее мама могла отдохнуть. 

«Наша волонтерская служба была службой ради мира. А тут — новая война»

Для волонтеров, с которыми общалась «Медуза», общая атмосфера в интернатах и других учреждениях не выглядела как «фильм ужаса, из которого нельзя сбежать».

Хотя условия в социальных учреждениях были сложными, София вспоминает, что в годы ее работы люди вокруг были очень любопытными, в местное общество войти было легко. Все относились с интересом: мол, «едут какие-то немцы, работают волонтерами». Они стремились поддержать молодых ребят, которые приехали помогать. 

Один из волонтеров в интервью благотворительной организации «Перспективы» рассказывал, что в течение первых нескольких недель ел только хлеб с маслом: «Тогда были еще эти „отделы“ в каждом магазине, и без знаний русского языка почти невозможно было ничего купить. Это заняло какое-то время, но самое главное всегда — это человеческие отношения. И поскольку человеческие отношения были хорошими, то я чувствовал себя комфортно и быстро ко всему привыкал, потому что мы были хорошей командой и потому что о нас хорошо заботились».

Собеседники «Медузы» делятся, что нашли много друзей среди местных и поддерживают контакт с ними долгие годы. Поэтому после такого опыта работы и София, и Эмма, и Маттео еще не раз приезжали в Москву, в Минск и в другие города бывшего СССР. 

В начале 2022 года Эмма прилетела в Россию — как студентка-медик по обмену. Ее программа длилась около полугода, так что Эмма застала вторжение России в Украину, находясь в Москве:

Наша прошлая волонтерская служба была службой ради мира. Мы чувствовали свою вину, и десятилетия потребовались для того, чтобы мы имели возможность приезжать как волонтеры в страны, пострадавшие в ходе Второй мировой. А тут — новая война. 

Если бы я знала об этом заранее, я бы никуда не поехала. Все стало ясно только 21–22 февраля. Эти дни я не забуду. Кажется, другие немецкие студенты по обмену ощущали это не как я, потому что у них не было моего опыта и столкновения с темой войны. И у меня не было слов [чтобы им все объяснить]. В этих условиях, когда такая пропаганда, да еще и немке, «дочери фашистов», было не очень просто. 

После полномасштабного вторжения России в Украину и вплоть до окончания студенческого обмена, то есть до лета 2022 года Эмма в свободное время работала в Москве волонтером Сахаровского центра.